После третьего выстрела на месте драки остался лишь один пес, то ли убитый, то ли загрызенный в потасовке. Убойность у ружья была маленькая, для такой твари, как бродячая собака, не годилась. Это не маузер под винтовочный патрон. Будь он сейчас у Гудошникова – больше половины хозяев городских помоек не ушло бы…

Никита Евсеич закрыл окно и хотел спрятать ружье, но в это время на улице громко хлопнула калитка и заскрипели половицы крыльца. Он вышел в переднюю, подволакивая протез левой ноги, и встал, глядя на дверь. За нею кто-то был, но почему-то не стучался, затаился.

– Кого там Бог послал? – громко спросил Гудошников.

Обитая войлоком дверь отворилась, и на пороге появился человек с сосновой палкой в руке, будто странник с посохом. Он снял шляпу и, отдуваясь, поздоровался. Никита Евсеич нагнул голову и прищурился, словно выцеливал гостя. Тот же улыбнулся и, потоптавшись, заметил:

– Что же так гостя встречаешь? – кивнул на ружье. – Или не узнал меня, Никита Евсеич?

– Узнал… – буркнул Гудошников и ссутулился.

Это был Аронов. Хранитель отдела редких книг и рукописей публичной библиотеки. Полноватый и уже немолодой, Аронов страдал одышкой, говорил с трудом, часто переходя при этом на шепот.

– Коли гость ко мне с дубьем, с тем и встречаем, – сдержанно проронил Никита Евсеич.

– А! – весело отмахнулся Аронов. – Собаки на твоей улице одолели! Обходить пришлось.

– Собаки одолели? – переспросил Гудошников и выглянул в окно. – Собаки давно одолели…

Сука, выбравшись из подворотни, пугливо приблизилась к распластанному посередине переулка кобелю, с оглядкой обнюхала свежую кровь и неторопко затрусила прочь. Кобель неожиданно приподнялся и, проелозив несколько метров по грязи, уткнулся мордой в землю, затих.